Косарь: энергия символа в узоре и танце

Дмитрий Шарко


В то время, когда славяне не умели писать и читать, они сохраняли важные смыслы в виде орнаментов и рисунков. Так, в христианстве сохранился древний обычай расписывать яйца простыми узорами. Узорами, которые когда-то имели смысл и хранили образы — представления наших предков о том, как устроен этот и тот свет. Такие яйца называют писанками, их раскрашивают на Пасху, они символизируют возрождение жизни. Однажды я разглядывал такую писанку, и меня, словно током, пронзила мысль, что я держу в руках не просто знак, а рисунок танца или, точнее, схему магического движения. Ведь человек в биоэнергетическом отношении представляет собой нечто очень похожее на яйцо, а его мысли, чувства и поступки есть не что иное, как орнамент.

И я стал собирать и «танцевать» смыслы узоров и рисунков на писанках, сам превращаясь одновременно и в узор, и в инструмент, его создающий, и в творца, наполняющего их смыслом. Ведь за каждым из узоров на писанках — много легенд, притч и родовых преданий. Это занятие наполняло меня, делало мой ум более ясным, дух гуще, тело более гибким и бодрым, а жизнь плавной и настоящей.

Один из сюжетов на пасхальных яйцах называется «косарь» — он редкий, но его можно встретить и ныне где-нибудь к западу от Днепра и к востоку от Карпат. Так как трава, покрытая капельками росы, срезается легче и сохнет быстрее, а железо тупится медленнее, крестьяне выходили на косьбу перед рассветом, чтобы успеть покосить всё до испарения росы. Время выхода в поле крестьяне определяли по звёздам. За косьбу отвечало созвездие Орион. Косарём созвездие Орион звали все славяне. Другие созвездия они называли по-разному.

С июля по ноябрь ранним утром Косарь — Орион ходит по небу Северного полушария. К концу ночи держит в своих руках большую светящуюся косу, которую грубые латиняне считали дубиной. Широкоплечий красавец спускается к горизонту, и его широкий пояс-кушак из трёх звёзд становится виден в низких окнах крестьянских хат. Это значит, что пора настоящим косарям подниматься и идти на луг поить острое железо утренней росой.

И так из века в век.

Как косарь смерть обманул
В то время, когда в крестьянских хатах не было часов, люди знали часы небесные. Они жили не внутри, а снаружи времени.

Вот и эта странная история случилась как бы снаружи времени за несколько месяцев до большой войны. Зима уже издохла, а весна ещё не народилась. Днями снег уже пускал свои соки по сельским дорогам, а по ночам они ещё леденели. В один из таких дней старый Максим проснулся от дурного сна, с каплями пота на лбу.

Ему приснилась смерть, у которой, как известно, тоже есть коса. В то утро Максим снял с потолочных перекладин свою источенную косу, разбудил её точильным бруском и привязал к древку, до блеска отполированному ладонями, вынутый из сундука чёрный платок. В том платке жёнка старика Мария ходила на похороны и поминки, которые тогда случались в селе реже свадеб и крестин.

В густой рассветной синеве Максим вышел на заснеженный, в чёрных проплешинах, косогор, перекрестился на восток и начал косить несуществующую траву.

Он махал косой, как будто косит. Ноги по голень проваливались сквозь снежную корку, западный ветер трепал платок, похожий на махновский флаг, солнце, отражаясь красным на стальном жале пляшущего лезвия, медленно всходило на степной небосклон.

Хлёсткими движениями человека, родившегося с косою в руках, старик прошёл по хрусткому снегу весь косогор крест-на-крест. Но никто того не видел, кроме деревенских псов, издали дивившихся на такое странное дело.

Вернувшись на свой двор, Максим вынес из хаты ведро с водой и вылил её на дорогу за воротами. Вода в доме, где побывала смерть, считалась испорченной.

А через четыре месяца началась война...

Война люто прошлась по стране, выкашивая людей, как траву, миллионами. Прокатилась гиблой волной она и по южнорусским сёлам: сначала мобилизацией, потом оккупацией, потом линией фронта, а в конце ещё и голодом. Семья Максима выжила, единственный сын вернулся домой — раненый, но живой.

Уже после победы, незадолго перед кончиной, старик рассказал о своём сне и том странном покосе. Он объяснял его так: «Траву косят, когда приходит время. Жизнь, как и трава, имеет своё место и свою длину, у смерти же ни места, ни длины нет. Она как взмах косы. Поэтому с ней можно встретиться в любое время. Смерть идёт перед человеком спиною вперёд — так, чтобы видеть живого, и, когда человек подходит слишком близко, она делает свой взмах.

Одни люди живут торопясь, обгоняя небесные часы, они догоняют смерть раньше времени и умирают внезапно, полные сил, как сочная трава.

Иные живут медленно, отстают от смерти, задерживаются, дряхлеют, гниют, как прошлогоднее сено, давно потеряв желание жить, а смерть всё не берёт и не берёт их. Бывает, смерть сама идёт навстречу человеку. Если душа у такого человека светлая, если он понимает небесные часы, он может почуять приближение смерти, и тогда он должен уступить ей дорогу.

Смерть безжалостна, но глупа и неповоротлива — она так увлечена своей работой, что может видеть только то, что находится прямо перед ней. И если сделаешь шаг в сторону или встанешь рядом, смерть не увидит тебя, её коса просвистит в пустоте, она пройдёт мимо.

Раз смерть не может остановиться и не махать своей косой, пусть она косит ту траву, которой уже нет, и пьёт ту росу, которая ещё не выступила. А косарь ей поможет». Помню, в детстве я видел дома оставшийся от прадеда Максима потёртый казачий ремень, инкрустированный тремя блестящими металлическими пластинками, — пояс Ориона — Косаря, но потом он куда-то пропал.

Полный текст читайте в шестом (#17) номере журнала «Цигун»