Загадка бессмертия в древнем даосизме

Владимир Малявин


Бессмертие — это вообще загадка. А в книгах древних даосов его природа загадочна вдвойне.

Начнём с Лао-цзы. Патриарх даосизма, как и другие древние даосские авторы, говорит на разные голоса, разными интонациями. Иногда он изрекает максимы. Иногда бросает миру упрёки и насмешки, полные сарказма. А порой — это обычно бывает в середине или в самом конце пассажей, составляющих отдельные главы или статьи его канона, — доверительным тоном, как бы полушёпотом, сообщает какие-то малопонятные, но, по всему видно, самые важные для него истины. К таким высказываниям относятся его слова о смерти и бессмертии. Вот три его известные сентенции на эту тему. Я намеренно привожу их в максимально приближённом к оригиналу переводе и в отрыве от контекста. Желающие могут ознакомиться с ними сами.

«Исчезает тело, а гибели нет». (Гл. 16, 52)

«Умереть и не сгинуть — вот что такое долголетие». (Гл. 33)

«В того, кто умеет пестовать жизнь... тигр не вонзит когти и воин в битве не вонзит клинок, потому что в нём нет места смерти». (Гл. 50)

Западным переводчикам эти изречения «тёмного мудреца» кажутся настолько странными, что они предпочитают даже ценой искажения смысла слов и игнорирования контекста сделать из них что-то более понятное и здравомысленное. Например, известный американский китаевед Роджер Эймс концовку 16-й главы толкует в том смысле, что «мудрый до самой смерти не ведает опасностей». Во фразе из 33-й главы он меняет знак «сгинуть» на близкий по начертанию иероглиф «забыть» и в итоге получает высказывание: «Умереть и не быть забытым — вот долголетие». А в последней цитате столь же произвольно заменяет выражение «место смерти» на бессмысленное в этом контексте словосочетание «место казни».

Поздние даосские авторы упрощают приведённые цитаты на свой лад, видя в них противопоставление тела и духа. Даосский наставник XIX века Хуан Юаньцзе разъясняет заключительную сентенцию 16-й главы в том смысле, что погибает материальное тело, а дух и так называемая жизненная энергия, ци, продолжают существовать. В комментарии к 33-й главе Хуан Юаньцзе утверждает, что мудрый «хотя умирает, но живёт, его дух существует столько же, сколько Небо и Земля». Комментарий Хуан Юаньцзе к 50-й главе более глубокий. Мудрый, заявляет он, «не имеет телесной формы, и потому вне жизни и смерти. Он владеет истоком того, что живёт в жизни, и умирает в смерти».

Между загадочными недоговорённостями Лао-цзы и слишком понятными разъяснениями Хуан Юаньцзе есть множество комментариев средневековых даосов, пытавшихся определить существо проблемы. Приведу мнения лишь двух из них. О последней сентенции 16-й главы даос Люй Дунбинь (IX в.) говорит, что речь идёт о чём-то «неизъяснимом»: «Что имеется в теле? (В старом китайском языке иероглиф «тело» означал также «я». — Прим. авт.) Чему погибать там, где ничего не имеется?» Комментарий даоса Ли Даочуня (XIII в.): «Небо и Земля изменяются, а это не меняется». Аналогичным образом Ли Даочунь трактует и концовку 33-й главы: «Подлинное единое существует вечно». За четыре века до него Люй Дунбинь тоже говорил, что речь здесь идёт о «подлинности вечно живой одухотворённости», и уже отделял подлинное «я», о, от бренного тела: «Хотя для мира есть смерть, «я» в действительности не умирает», ибо «одухотворённая природа существует вечно». Что касается последней из приведённых здесь мыслей Лао-цзы, то оба наших даоса столь же единодушны. Они говорят, что речь идёт о состоянии «подлинной пустоты», когда «забывается и жизнь и смерть».

Итак, Лао-цзы говорит о бессмертии в парадоксальной манере: человек сохраняет себя (в оригинале «своё тело») тем, что не думает о себе («своём теле»). О чём в таком случае нужно думать? Или, может быть, нужно думать именно ни о чём? Лишь единственный раз, в 52-й главе, Лао-цзы туманно намекает, что избегнет гибели тот, кто «оберегает свою матерь». Позднейшие даосы утверждали, что в человеке действительно есть вечно сущее начало, которое они именуют то «одухотворённой природой», то «подлинной одухотворённостью», то «изначальным обликом» или просто «я» — этот список можно продолжать долго. Возникает вопрос: почему даосские патриархи не назвали прямо этот бессмертный субстрат личности, а ограничились скупыми намёками или невнятными иносказаниями? Только ли потому, что ещё «не дозрели» до такого понимания, а Хуан Юаньцзе накануне гибели старого Китая дозрел? Или они намеренно избегали формулировок, которые побуждали бы субстантивировать реальность, искать в опыте «предметное содержание»? В таком случае они поступили в высшей степени мудро, не желая выпускать джинна субстантивации из бутылки природы. Параллельное существование духа и материи закончится сведением одного к другому и породит плоскую, ущербную картину мира, где спиритуализм станет суррогатной религией. Современная философская мысль как раз отчаянно борется за преодоление оппозиции духовного и материального, субъекта и объекта, даже воображаемого и действительного, которая сделала возможной научно-техническую революцию, но привела к катастрофическим последствиям в сфере общественной и культурной.

Вопрос, конечно, в том, как обосновать бессмертие человека вне языка, неизбежно догматического, субстанций и сущностей? Для чего человеку беспредметная пустота? Какая польза от неё, если её невозможно ни воспринимать, ни мыслить? Для ответа на этот вопрос предлагаю обратиться к 3-й главе второго по важности даосского канона — книге «Чжуан-цзы», состоящей из нескольких коротких сюжетов. В общепринятом переводе её название «Главное в питании жизни».

Полный текст читайте в шестом (#17) номере журнала «Цигун»