Ещё о тайнах тайцзицюань

Владимир Малявин


Ещё о тайнах тайцзицюань

Было время, когда я обходил тему истории тайцзицюань стороной. Она казалась мне незначительной и неблагодарной. Какая разница, кто придумал такой-то комплекс упражнений и кому передал своё мастерство? Вопрос в том, чтобы достичь гунфу самому. К тому же здесь очевидным образом присутствуют амбиции, тщеславие, деньги — вещи архиважные в Китае. Кто сумеет доказать, что представляет «истинное тайцзицюань», тот будет рулить финансовыми потоками. Или взять ритуал вписывания «преемника» в генеалогию школы да ещё с битьём челом о землю. В наши дни — смешной анахронизм. Да и где она, эта история тайцзицюань? Академическая наука будет, конечно, гнуть своё и утверждать, что достаточно собрать объективные факты, которые только «ждут своего исследователя». Но здесь как раз тот случай, когда сбор фактов неожиданно быстро заводит в тёмный лес легенд, домыслов, умолчаний и намеренных мистификаций. Могу только повторить сказанное мной по этому поводу в книге «Тайцзицюань. Классические тексты. Принципы. Мастерство»: «Интересно всё-таки, что ключевой момент в становлении традиции тайцзицюань предстаёт наложением смутных, плохо согласующихся друг с другом совпадений, домыслов и недомолвок.

Действительная история тайцзицюань словно намеренно замалчивается, блистательно отсутствует в том, что доступно наблюдению и пониманию. И как раз в этом отношении она с поразительной точностью соответствует своему предмету — той необъяснимой и недоказуемой способности «побеждать силу слабостью», той пронзительной, но неуловимой силе бодрствующего духа, которые и составляют единственный и вечный секрет даосского гунфу. Поистине, рождение тайцзицюань должно было остаться скрытым от взора позитивистского, неверующего исследователя, как непостижимо для поверхностного, плоско-рационалистического ума действие внутренней силы».

Так что для изучения истории тайцзицюань требуется какой-то новый, не совсем академический, а иной раз и совсем не академический инструментарий. Речь идёт, если воспользоваться заголовком одной моей давней статьи, о «действительности мифа» — реальности, в которой сам миф становится фактом или, лучше сказать, фактом становится само отсутствие факта. То, что случилось с иудеем Савлом по дороге в Дамаск, не относится к объективным событиям, но перевернуло мировую историю. Тема эта слишком важная, чтобы говорить о ней мимоходом. Но есть в ней и ещё один, чисто китайский поворот: мифология истории в китайском исполнении возвращает к стихии повседневности, простейшему опыту своего присутствия-в-мире. Конфуций хотел быть только человеком в обычных обстоятельствах. Лао-цзы на поверку и в самом деле оказывается историографом по фамилии Лао, который учил лишь покою души и, значит, умению быть здесь и сейчас — не более того. Уехал ли он на тёмном быке в западные пустыни, чтобы просветить варваров, — другой вопрос. (Блаженной памяти Борис Кириллович Собачкин, гениальный физик, медик и ясновидец, был убеждён, что проторусичи находились в родстве с Жёлтым императором — прародителем китайцев.)

Во всяком случае исход мифа в простейшую актуальность существования, непритязательную обыденность жизни — характерный штрих китайского мировоззрения. Откуда он? Может быть, причина в том, что мудрость Китая вдохновлена странным откровением: вещи, чтобы быть, должны не быть. Кто умеет быть здесь и сейчас, тот «в себе не имеет, где пребывать» (формула Лао-цзы). Самоотсутствие — безумная мысль, но мудрость жизни! — даёт всему свободу быть, потому что открывает перспективу неисчерпаемых превращений всего сущего. Пустота самоотсутствия предвосхищает мир и потому неотделима от покоя. Но пустота по определению должна опустошиться и предстать... пределом наполненности! Мир пустоты как пустыня: никогда не пуст, но заполнен бесчисленными миражами. Усилие опустошения (а оно в Китае было импульсом духовного совершенствования) тотчас вызывает к бытию бездну образов. На неспособности примирить то и другое, кажется, обломали себе зубы японцы, которые пытались именно зафиксировать форму и бесформенное. Китайцы спаслись верой в Одну — в смысле одну сплошную — Метаморфозу, которая устраняет оппозицию присутствия и от- сутствия. Вещи «проходят в их великом изобилии» (Лао-цзы). В средоточии мирового круговорота ничего нет и всё есть. Всё это имеет очень конкретный смысл. Пустоту замещают вещи «как они есть». Нет ничего реальней иллюзии. В «пустыне реального» реальна только пустота. Лао-цзы — старик по фамилии Лао — и Лао-цзы — воплощение Дао — мирно сожительствуют в одном персонаже. Тема общая для Восточной Азии: точно так же человек и будда живут вместе в высокодуховных ламах. Этот двусмысленный статус образа, кстати, очень актуальная тема в современном мире, где реальны только иллюзии, мелькающие (прямо по Лао-цзы «мгновенно проходящие») на экранах дисплеев.

В конце концов я понял, что в истории тайцзицюань очень ясно высвечиваются глубочайшие основы китайского уклада и самые стойкие рефлексы китайской мысли.

Из истории семьи Чэнь

А теперь обратимся к примерам. За ними далеко ходить не надо. В деревне Чэньцзягоу провинции Хэнань, где, согласно господствовавшему до недавнего времени мнению, зародилась тайцзицюань (академический словарь русского языка приписывает этому слову женский род), сделано многое для того, чтобы заполнить тайну происхождения волшебного искусства как нельзя более наглядными иллюстрациями. Здесь стоит памятник в современном псевдоромантическом стиле предполагаемому основоположнику тайцзицюань Чэнь Вантину. В восстановленном храме рода Чэнь есть статуя Чэнь Вантина уже в традиционном исполнении. На основоположнике жёлтый — императорского цвета — халат, по бокам стоят два пучеглазых мастера его школы. Рядом — фрески с изображением Чэнь Вантина в разных эпизодах его карьеры бойца. Неподалёку находится музей тайцзицюань, где для пущей убедительности выставлены восковые фигуры: мастер Чэнь Чансин передаёт секретные рукописи тайцзицюань стоящему перед ним на коленях Ян Лучаню, от которого пошла самая распространённая ныне школа тайцзицюань. И неважно, что в Чэньцзягоу отроду не было никаких книг о тайцзицюань, а местные мастера рукопашного боя до начала ХХ века вообще не знали этого слова. Пластический образ не просто изображает истину, но реально воплощает её. Скульптуры здесь не столько художественный образ истории, сколько сама история без художеств.

Полный текст читайте в пятом (#16) номере журнала «Цигун»